Category: литература

20 лет без Владимира Солоухина

В апреле 1997 года ушёл их жизни замечательный русский писатель



Когда сегодня ВЦИОМ проводит опросы общественного мнения с целью выяснить степень популярности идеи восстановления монархии в нашей стране, кажется невероятным, что ещё сравнительно недавно такому властителю дум как писатель Владимир Алексеевич Солоухин приходилось скрывать свои монархические убеждения из опасности подвергнуться остракизму власть придержащих.

... 11 сентября 1967 года на закрытом партийном собрании Московской писательской организации поэт Спепан Щипачёв продекламировал своё новое произведение — стихотворение "О человеке, носящем перстень":

Это, верьте — не верьте,
но факт — не придумать такого:
на пальце с камешком перстень —
с лицом Николая Второго.
Возможно, бравада это?
Не знаю, по совести говоря.
Оправлена в перстень монета:
на золоте — тупость Царя.
Кладя растопыркою пальцы
тяжелой мужской руки,
владелец не прочь побахвалиться
перстенем таким.
Хочу у него спросить
всерьез (не точить лясы):
неужто вы душою в той Руси,
где царь и охотнорядцы?
Откуда такое, откуда,
сударь?
Россия не стрижка под скобку,
ее без кондовых слов
любили Лазо, Маяковский,
Калинин, Дзержинский, Свердлов.
И я, пусть меняются времена,
эти шепчу имена.
Россию люблю не с Распутиным,
а ту, что придумала спутники...

Обличительный пафос зачитанного стихотворения касался не присутствовавшего на партсобрании коммуниста Солоухина, члена Московской писательской организации. Возмущённые собратья по перу решили сделать выволочку прославленному автору уже изданных к тому времени "Владимирских просёлков" и "Писем из Русского музея" и требовали разъяснить несовместимое: факт открыто носимого писателем на руке золотого перстня с профилем Царя Николая Второго и в кармане — партбилета с профилем Ленина.

Дважды проигнорировав вызов "на ковёр", Владимир Алексеевич всё же вынужден был появиться в парткоме писательского союза 16 января 1968 года. В архивах сохранилась стенограмма его выступления:

В. А. СОЛОУХИН: Летом я узнал, что на партийном собрании оглашено стихотворение С. П. Щипачева "О человеке, носящем перстень". Я был в деревне в это время и написал письмо Московской писательской организации и, кстати, Щипачеву. Но потом я остыл: стихотворения самого я не знал и до сих пор не знаю, и письмо это я не отправил. До меня дошло двустишие, что "нам нужна Россия не Распутиных, а Россия спутников". Я не думал, что кто-нибудь заподозрит меня в том, что мне нужна Россия Распутиных, а не Россия спутников. Я решил не муссировать этот вопрос. Но письмо у меня с собой, я могу его зачитать.

"Уважаемые товарищи! Живя в летние месяцы в деревне и получив московскую почту с опозданием, я не мог присутствовать на последнем партийном собрании писателей. Однако до меня дошло, что на этом собрании поэт Степан Щипачев прочитал стихотворение, посвященное человеку, носящему перстень с изображением Николая II. Так как я уверен, что вряд ли кто-нибудь носит подобный перстень, кроме меня, считаю нужным объяснить его происхождение и смысл его ношения мною. Моя бабка Василиса подарила своей дочери, а моей будущей матери золотую монету достоинством в 5 рублей выпуска 1900 года с тем, чтобы моя мать в свою очередь передала ее в подарок одному из своих сыновей или дочерей по своему выбору. Степанида Ивановна из десяти детей выбрала меня. Она вручила мне монету с наказом, чтобы я носил ее всегда при себе, когда я уходил в армию в августе 1942 г. Конечно, человеку двадцатого столетия, может быть, смешно произносить эти слова, но монета приобрела в нашей семье характер своеобразного талисмана.

С тех пор для меня начались мучения. Во-первых, я боялся потерять монету, ибо она тонкая, скользкая, маленькая. Носить в бумажнике? Но я потерял за свою жизнь три—четыре бумажника. Носить в кармане? Еще хуже. Зашить в одежду? Но ведь костюмы изнашиваются и их приходится время от времени выбрасывать. Во-вторых, надо было помнить, меняя дневной костюм на вечерний, чтобы не забыть переложить монету. Бывая за границей, я заметил, что там очень часто золотые монеты оправляют в перстни. Это подало мне мысль, показавшуюся счастливой. Один московский ювелир за пятнадцать рублей вставил монету в перстень. Одни мои муки кончились — теперь я не боялся потерять талисман матери, но начались муки другие. Каждый подходит и расспрашивает: зачем я ношу перстень? А нет ли в нем какого-нибудь иного смысла, уж не политика ли кроется тут? Хочу сказать, что никакой политической подоплеки в ношении моего перстня нет. Хочу сказать, что и бабка Василиса, и моя мать Степанида Ивановна, передавая эту монету друг дружке, меньше всего думали, что на ней изображено. Она для них была мерой тяжелого крестьянского труда, концентрацией его. В пятиграммовой монете, оказавшейся в крестьянской избе, спрессованы тонны пота.

Конечно, если вокруг моего перстня, если нет больше забот у московских писателей, будет и впредь возбуждаться и расти нежелательное общественное мнение, мне придется подумать над другим способом ношения его при себе. Буду носить в кармане, пристегивая булавкой или привязывая ниточкой. Мать моя умерла в мае этого года. Она не может освободить меня от слова. Я не могу выбросить перстень. Это единственное, что осталось у меня от матери"...

В течение ещё нескольких месяцев изрядно потрепав Солоухину нервы, партактив всё же не дал "персональному делу" писателя ход. На дворе было время "раннего застоя"...

-----------------------
Ниже публикую текст очерка памяти Владимира Алексеевича, написанный мною по просьбе "Независимой газеты" к его сороковинам и перепечатанный интернет-порталом "Русская линия":

Последняя ступень Владимира Солоухина

От нас ушел Владимир Алексеевич Солоухин. С этой беспощадной реальностью трудно сжиться. Рана еще долго будет кровоточить.
Владимир Солоухин времен Владимирских проселковТак уж повелось на Руси, что писатель для нас — наша совесть. Мы можем вести «растительную» жизнь, грешить, суетиться в заботе о хлебе насущном. И при этом подспудно сознавать, что в это же самое время кто-то проделывает за нас, блуждающих впотьмах, духовную работу: соединяет «времен разорванную связь», возвращает нам по крупицам правду и память, сражается за восстановление порушенных национальных святынь и, как писал Александр Блок, «одним бытием своим… указывает, что есть какие-то твердые, гранитные устои».



Пока Владимир Алексеевич жил среди нас, нам трудно было оценить это в должной мере. С его смертью образовалась зияющая, невосполнимая пустота. И чем дальше, тем сильнее это будет ощущаться…
Судьба даровала мне знакомство с Владимиром Алексеевичем в 1990-ом году. Он предложил мне, в то время редактору исторической редакции издательства «Молодая гвардия», только что законченную им документальную повесть о представителях славного в истории России рода князей Волынских: Дмитрии Михайловиче Боброк-Волынце — воеводе Дмитрия Донского, герое Куликовской битвы, и Артемии Петровиче Волынском — сподвижнике Петра I и кабинет-министре императрицы Анны Иоанновны. Последняя треть книги была построена на мемуарах Артемия Михайловича Волынского, лицеиста 70-го выпуска, умершего глубоким старцем в Нью-Йорке, в 1988 году. Его дед был придворным врачом у императора Александра II, а отец воевал под командованием генерала Скобелева за освобождение Болгарии.
Сын мемуариста Артемий Артемьевич Жуковский-Волынский, родившийся в Китае, миллионер, попечитель Браунского университета в Провиденсе (штат Род-Айленд), хотел, чтобы его дети и внуки, стопроцентные американцы, не говорящие по-русски, знали бы о своих корнях и гордились ими. Он обратился к своим хорошим знакомым: инженеру и издателю Олегу Михайловичу Родзянко, внуку председателя Государственной Думы третьего и четвертого созывов, и его жене, филологу, Татьяне Алексеевне, урожденной Лопухиной, с просьбой порекомендовать современного русского писателя, «с именем», который бы на основе неопубликованных воспоминаний отца воссоздал бы семейную хронику князей Жуковских-Волынских. Супруги Родзянко, не сговариваясь, тут же предложили кандидатуру Владимира Солоухина, произведениями которого зачитывались. Так началась история создания книги «Древо», редактором которой довелось быть мне.
Родовое гнездо СолоухиныхЗатем последовал очерк для составлявшегося мною сборника «Встречи с историей» — о Борисе Коверде, юноше-белоэмигранте, смертельно ранившем в июне 1927 года в Варшаве полпреда СССР в Польше Петра Войкова. Почти за десять лет до этого Войков, будучи комиссаром снабжения Уральского Совета в Екатеринбурге, участвовал в убийстве Николая II и его семьи. Солоухин был знаком с дочерью Коверды и считал ее отца героем, совершившим акт заслуженного возмездия. Он не раз говорил, что мечтает о том времени, когда станцию метро «Войковская», недалеко от которой я в то время жила, переименуют в «Ковердинскую"….
Владимир Алексеевич был на редкость дружелюбным и отнюдь не чванливым автором, с которым легко работалось. Он покорно сносил все замечания из разряда «пойманных блох», типа: «начнем ab ovo, как говорили древние греки» (хотя это латинское выражение), — или: «на Александра II было совершено три покушения» (когда достоверно известно, что семь). Такого рода «ляпов» было немного, но Солоухин всякий раз смущался, приговаривая: «Ваша воля, Инна Анатольевна…»
Вообще доброжелательность была одной из отличительных черт его характера. Он был абсолютно не завистлив, щедр к тем, кому симпатизировал.
Я тих и добр. Люблю с друзьями
Попить, поесть. Наедине
Люблю остаться со стихами,
Что пробуждаются во мне.
Он считал себя прежде всего поэтом. Просил, чтобы представляли его не иначе как «поэт и прозаик», причем «поэт» — на первом месте.
Писал с утра, ежедневно, положив за правило: две страницы в день, ни больше — ни меньше. Но говорил, что если чувствовал приближение рождения стиха, тут же откладывал в сторону все, над чем в тот момент работал: очерк, повесть, роман. «Прозу я писал сам, а стихи — мне всегда казалось, под чью-то диктовку», — признавался он. Так появились замечательные стихотворения «Ястреб», «Стрела», «Давным-давно», «Она еще о химии своей…», «Лозунги Жанны д’Арк», «Идут кровопролитные бои», «Друзьям», «Настала очередь моя"… Владимир Высоцкий как-то поведал, что свою знаменитую «Охоту на волков» он написал под впечатлением солоухинских «Волков»:
Мы — волки,
И нас
По сравненью с собаками
Мало.
Под грохот двустволки
Год от году нас убывало.
Мы, как на расстреле,
На землю ложились без стона.
Но мы уцелели,
Хотя и живем вне закона.
Он был из породы волков. Никогда и никому не позволял нацепить на себя ошейник. Всему его творчеству был свойственен обличительный пафос, бескомпромиссность, страстность в отстаивании ценностей истинных и вечных.
«Человек бесстрашной искренности» — эти слова Горького об одном из наиболее высоко ценимых Солоухиным поэтов Александре Блоке с полным правом можно отнести и к нему самому. Он был честным и мужественным писателем. Его проза, тяготевшая к лиризму, поэтичности, росшая как бы из стиха, — предельно автобиографична, дневникова, в ней немало откровенных, обнаженно-исповедальных страниц. В этом Владимир Алексеевич следовал завету Достоевского: «Никогда не выдумывайте ни фабулы, ни интриги. Берите то, что дает сама жизнь. Жизнь куда богаче всех наших выдумок! Никакое воображение не придумает вам того, что дает самая обыкновенная, заурядная жизнь!»



…Он стремительно вошел в литературу в конце 50-х с повестями «Владимирские проселки» и «Капля росы», утверждавшими конкретные понятия любви к тому, что Пушкин называл «милым пределом», а мы, чаще, — «малой родиной». Эти произведения положили начало целому литературному направлению — так называемой «деревенской прозе». Затем последовали «Письма из Русского музея», «Черные доски», «Время собирать камни», ставшие вехами в становлении нашего самосознания. В них писатель размышлял о судьбах родной культуры и — в противовес некоему «общечеловеческому», безнациональному, абстрактному искусству — стремился привлечь внимание к неповторимым по своей самобытности реликвиям русской «седой старины»: храмам и усадьбам, иконам и картинам, книгам и крестьянской утвари. Борьба за спасение культурных и архитектурных памятников, находившихся под угрозой разрушения и полного исчезновения, была делом его жизни.
Он умел и любил спорить, отстаивая свою правоту, свою точку зрения. Он первым в подцензурной советской печати назвал большевистскую революцию «октябрьским переворотом». Не будучи ни диссидентом, ни невозвращенцем-эмигрантом, он задолго до так называемой «перестройки» бесстрашно развенчивал культ Ленина, с фактами в руках обличал лживость партийных официозов, воссоздавал потайные, мрачные, залитые кровью страницы недавней истории страны. У многих его произведений была непростая судьба. Так, написанные в середине 70-х годов книги «Cмех за левым плечом» и «Последняя ступень» увидели свет только в конце 80-х и середине 90-х.
Владимир Солоухин был поистине трагической личностью. Настоящий художник и интеллигент всегда обречен пребывать в оппозиции к власть предержащим — это аксиома. В этом смысле он повторил судьбу Блока. Александр Александрович до революции любил бывать в рабочих окраинах, воспевал «барки» и «фабрики», призывая: «Пусть заменят нас новые люди!..» А с приходом большевиков его все чаще стали замечать на Дворцовой набережной, у сфинксов, Эрмитажа….
Храм в селе АлепиноВладимир Алексеевич, выросший и сформировавшийся в условиях социалистической системы, в послевоенные годы ощутивший вместе со всей страной радостное всемогущество родины, в полной мере прочувствовавший, что значит в России популярность писателя — «властителя дум» и сопряженный с этим особый стиль жизни, — в последние пять лет практически лишился всех своих сбережений, но главное — ему довелось стать свидетелем развала многонациональной, 250-миллионной державы, сплочению которой он служил десятилетиями — в том числе как переводчик и популяризатор «братских советских литератур».
Как-то раз, размышляя вслух, он задался вопросом, удалось бы ему состояться как писателю, приди он в литературу сегодня, когда в чести не поэты, а банкиры. И, помолчав, убежденно сказал, что все равно бы стал литератором, так как видит только в этом свое призвание и предназначение на земле.
Когда в разгар очередной из предвыборных баталий я поинтересовалась, почему он, с его неравнодушием, отчетливой гражданской позицией и, в конце концов, известностью, не хочет заняться политикой и баллотироваться в депутаты, как это делают сегодня многие его коллеги по цеху, Владимир Алексеевич ответил, что лишен пустого честолюбия и уверен: больше пользы народу и государству он принесет, сидя в уединении за письменным столом в Переделкино.
Вообще он был в последние годы очень одинок. Говорил, что у него нет стимула и интереса жить. Почти все друзья, с кем он был по-настоящему счастлив — Александр Яшин, Федор Абрамов, Василий Федоров, — ушли в мир иной.
«Для того, чтобы свыкнуться со смертью, нужно приблизиться к ней вплотную», — писал Монтень. И именно этот процесс стремительно происходил с ним. Он словно пережил свое время, и умирал, подобно Блоку, «от тоски"….
Он позвонил мне по телефону в начале января, едва я переступила порог дома после долгого пребывания в чужих краях. И сразу заговорил о том, что смертельно болен. Врачи рекомендовали сделать операцию, которая повлечет за собой инвалидность, но едва ли продлит жизнь на два-три года. Без оперативного вмешательства ему был обещан от силы год-полтора. Гордый человек, он был подавлен, растерян, явно нуждался в поддержке, сочувствии. А я, как назло, не находила нужных слов. Что-то пробормотала о том, что нужно не уступать болезни, — ведь многое в нас самих зависит от состояния духа, желания жить…
Он стал расспрашивать о Берлине, Бонне, Висбадене, но особенно подробно — о Париже. Сказал, что больше всего на свете хотел бы снова там оказаться. Узнав, что я посетила русское кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа и сфотографировала на память могилы Бунина, Коровина, Лифаря, Рябушинских, памятник белым армиям генералов Врангеля и Корнилова, воссозданный в виде точной копии того, что стоял когда-то в Галиполи, предложил включить их в свою недавно завершенную книгу «Чаша», посвященную судьбам русской эмиграции.
Последняя наша встреча была в Крещенье, в доме общих друзей. За два часа до этого Владимир Алексеевич успел побывать на балу в Дворянском собрании. («Говорят, нельзя в одной руке удержать два арбуза, — а у меня получилось!», — немного вымученно пошутил он). Отмахиваясь от доводов, что производство в высшее сословие может быть даровано лишь Царем, Божьим Помазанником, он, крестьянский сын, по-детски обезоруживающе радовался полученному накануне от Великой Княгини Леониды Георгиевны титулу потомственного дворянина.
Последние тридцать лет Владимир Алексеевич был убежденным монархистом. Он считал, что восстановление в России Царской власти — единственный путь ее спасения. Недаром в самом начале 90-х годов он передал нам в издательство для публикации привезенную из поездки в Аргентину книгу Ивана Солоневича «Народная монархия». «Монархию надо заслужить, — любил повторять Солоухин. — Пока же в России население, а не народ, сплоченный единством общих убеждений и устремлений, окончательный распад и гибель нашей страны — лишь дело времени, к вящей радости ее недругов"…
Он старался держаться до последнего. Неизменными оставались стать, осанка. Болезнь выдавали только глаза, погасшие и смотревшие уже откуда-то из инобытия.
Было еще несколько телефонных звонков от Владимира Алексеевича. Помню, он вновь и вновь просил перечитать небольшую заметку, опубликованную в газете «Аргументы и факты», о возможности возвращения в Россию праха великой балерины Анны Павловой; вот уже шесть с половиной десятилетий он хранится в старейшем лондонском крематории Голдерс Грин, несмотря на высказанное легендарной артисткой на смертном одре пожелание вернуться, хотя бы посмертно, на родину, «когда в России не станет коммунизма». Видимо, Владимир Алексеевич собирался подать свой голос в поддержку официального запроса к английским властям по этому поводу. Ведь именно ему принадлежала заслуга перезахоронения в 1984 году на Новодевичьем кладбище привезенного из Парижа праха Федора Ивановича Шаляпина.
Друзья время от времени сообщали, что видели Солоухина то на праздновании 120-летия газеты «Московский железнодорожник», то на персональной выставке в Славянском центре фотохудожника Заболоцкого — оформителя многих его книг. Эти вести внушали надежду, что, может быть, диагноз врачей ошибочен: ведь Владимир Алексеевич так деятелен, мобилен… А оказалось, что он просто делал отчаянные попытки выбить клин клином. Он прощался с жизнью, друзьями — и медленно, медленно угасал.
Почувствовав приближение конца, Владимир Алексеевич как истинный христианин призвал к себе священника, соборовался, исповедался и причастился Святых Тайн.



Он не хотел для себя пошлой гражданской панихиды в ЦДЛ, в зале ресторана, где обычно на время прощальной церемонии раздвигаются столы и стулья и водружается гроб. Его отпевали в Храме Христа Спасителя, председателем комитета по воссозданию которого он был. Богослужение совершалось по полному, Царскому чину, самим Патриархом и при стечении множества друзей и поклонников. Депутация, равно как и венки от демократических властей, отсутствовали.

+ + +

Владимир Алексеевич Солоухин родился в один из двунадесятых праздников, в день Святого Духа, который сошел на пятидесятый день по Воскресении Христовом на Его учеников и апостолов, просветил их и дал им способность и силу для проповеди христианского учения. Оттого Владимир Алексеевич обычно отмечал свой день рождения дважды: 14 июня, как было записано в его официальных документах, — и в Духов день, второй день праздника Святой Троицы.
Знаменательно, что похоронили раба Божия Владимира, согласно завещанию, на родном алепинском погосте — в день отдания праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, в Собор Архангела Гавриила-благовестителя.
Вечная ему память….

См.:
http://rusk.ru/st.php?idar=111480


Лев Толстой. "Пророк без чести". Дискуссия

Вчера меня позвали в Библиотеку иностранной литературы на дискуссию "Лев Толстой. «Пророк без чести»". На самом деле, это был по преимуществу диалог двух писателей, исследователей творчества Толстого, организованный на платформе библиотеки интернет-порталом "Православие и мир" :


Георгий Ореханов — протоиерей храма Святителя Николая в Кузнецах, автор вышедшей в этом году в издательстве "Эксмо" книги "Лев Толстой. «Пророк без чести». Хроника катастрофы".


Павел Басинский — литературовед, литературный критик, писатель. В 2010 году его книга "Лев Толстой: бегство из рая" была отмечена национальной литературной премией "Большая книга". В 2014 году он был удостоен премии правительства Российской Федерации в области культуры за книгу "Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды".

Подзаголовком книги: "Пророк без чести", — о. Георгий отсылает нас к словам из Евангелия от Апостола Марка: "Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников и в доме своем". Став проводником секуляризованного христианства "нового типа", популярного в Западной Европе в XIX веке (Эрнест Ренан и проч. антиклерикалы), Лев Толстой спровоцировал своё отлучение от Православной Церкви и явил своим трагическим противостоянием с Церковью пролог грядущей "русской катастрофы" — революции 1917 года. (Павел Басинский несколько раз в течение вечера повторил фразу: "А в итоге победили большевики...")

О. Георгий: "Лев Николаевич намертво застрял в эпохе Просвещения. Все учение Церкви воспринималось им как "набор сказок". Это — беда многих его "образованных" современников, можно даже сказать, — проблема всего того поколения. С начала 1880-х годов он стал активно выступать с масонскими трактатами-проповедями и произведениями на религиозную тематику, агрессивно критикующими Церковь, очень пристрастными и мало убедительными. Вообще, когда человек злится, проявляет агрессию и какую-то мстительность, продукт его интеллектуальной и творческой деятельности не может претендовать на достоверность. Ну а после издания романа "Воскресение" Церковь уже просто не могла обойти молчанием кощунственные нападки на Божественную Литургию, которые в нем содержались. В итоге — Толстой принял бесчестие и в своем отечестве, и особенно в собственном доме. Жена и дети его враждебность к Церкви не разделяли..."


А я от себя добавлю: как мог Лев Толстой одновременно обращаться к миру с призывом непротивления злу насилием и цинично отозваться на убийство эсерами в 1904 году министра внутренних дел Плеве: "Это — целесообразно"...

Здесь фоторассказ о моей поездке летом уходящего года в Ясную Поляну: http://i-a-simonova.livejournal.com/71662.html

В село Константиново, к Есенину

В минувшие выходные на родине Сергея Есенина, в селе Константиново, отметили 121-й день рождения поэта:


Этим летом мне посчастливилось в приятной компании посетить есенинские места на Рязанщине. Так что отныне воспетое поэтом родное село Константиново, где пробудился и сформировался его литературный дар, для меня не отвлечённое понятие — а наполненная живой конкретикой намоленная земля, всякий раз воскрешаемая в памяти при упоминании имени Есенина и звучании его стихов.

Подъезжая к малой родине Сергея Александровича, наслаждаемся видом бескрайних полей, по которым, возможно, бродил златоглавый юноша, тревожимый настойчивой музой:


Жатва и скирдование силами индустриальных "стальных коней":






Тут и там радуют глаз возрождённые православные храмы:


Эти деревянные домики с резными наличниками наверняка помнят отражавшийся в их окнах силуэт поэта:








title="">





При входе на территорию музея-заповедника Сергея Есенина посетителей встречает наглядная "Схема размещения объектов":


Вот так выглядело село Константиново в бытность поэта (макет):


Истоки есенинского поэтического вдохновения :








"Барский дом", принадлежавший Лидии Ивановне Кулаковой-Кашиной, которая считается прототипом героини поэмы "Анна Снегина". В усадьбе часто в 1916-1917-х годах бывал Есенин:






Археологические находки, обнаруженные при восстановлении дома в 1970-е годы:


Кладовая и комната кухонной прислуги:






Последняя константиновская помещица Л. И. Кашина (1886-1937), хозяйка имения, окончившая с золотым шифром в Москве Александровский женский институт:


Кашина в 1914 году. Есенин и Клюев. Справа — священник храма с. Константиново о. Иоанн Смирнов:


У Кашиной, увлекавшейся театром, любившей музыку, чтение, часто гостили поэты и учёные, дарившие ей свои труды с автографами:


В комнате хозяйки дома:


Гостиная:


Детская:


Вид с балкона на окрестности:


Журнал "Летопись войны". Лидия Ивановна Кашина и её брат Борис Иванович Кулаков оказывали щедрую помощь семьям призванных на войну крестьян, о чем свидетельствует губернская пресса:


В 1918 году имение Кашиной было национализировано. Есенин помог Лидии Ивановне перебраться в Москву. В отличие от героини поэмы "Анна Снегина", уехавшей в эмиграцию и приславшей Сергею письмо в конверте с лондонским штампом, Кашина родину не покинула. В 1920-е годы, окончив курсы машинописи, служила машинисткой в советских учреждениях. Скончалась в 1937 году в пятидесятилетнем возрасте.
Опись конфискованного в 1918 году имущества в доме Л.И. Кашиной:


Восстановленный храм иконы Божией Матери Казанская. Был построен в 1779 году на пожертвования князя Александра Михайловича Голицына. В храме два престола: главный — во имя Казанской иконы Божией Матери, в трапезной — во имя святых Веры, Надежды, Любови и их матери святой Софии:








Рядом с храмом — дом настоятеля протоиерея Иоанна Смирнова:


С семьёй о. Иоанна был очень близок юный Сергей Есенин. Племянница константиновского батюшки была первой его возвышенной любовью. Отчасти образ Анны Снегиной списан и с неё.
Впоследствии о. Иоанн ревностно отслеживал все публикации Есенина и высоко ценил его талант поэта. Когда в село пришла трагическая весть о кончине раба Божия Сергия, о. Иоанн не поверил в официальную версию о самоубийстве и был убеждён в насильственном, мученическом конце его жизненного пути:






В домике священника посетителям демонстрируют документальный фильм "Поэт и пастырь":






Часовня во имя Святого Духа. Восстановлена в 2002 году:


Дом Есениных — буквально в метрах ста от дома о. Иоанна:




Службы: амбар, рига, ледник, изба-времянка:




Красный угол в доме Есениных:


На подушечке — нательный крестик матери Сергея Татьяны Фёдоровны:


Обстановка в доме, где родился поэт:












Начальная земская школа, в которой учился Сергей Есенин:














Кладбищенская часовня на бывшем погосте, у которой, по преданию, любил сидеть, вглядываясь в окские дали, поэт: